Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
00:25 

Until I fall, stray!
пора перестать использовать аську как онлай дневник
чёрт, не в то окно

21:11 

очередной тест

Until I fall, stray!
Вы Готичный Сотона!
Ваше дело сеять боль, смерть и страдания. Может быть, глубоко в душе вы белый и пушистый, но так получилось, что вы приносите одни несчастья. Это повергает вас в мрачное расположение духа, и по ночам вы мегабайтами пишете душераздирающие стихи, а потом жжоте их в аццкой топке. Но это когда вас никто не видит. А когда вас видят, то принимают за Аццкого Сотону, мерзкого, извращённого ублюдка, которому всё пофиг. Во время Армагеддона вы будете палачом Тьмы. image
Пройти тест

23:03 

лекция по философии от Фёдора

Until I fall, stray!
Людвіг Фейербах 19 ст


… потім відходить від цих позицій і будує філософію на:
1. Критика релігії
2 Критика філософського ідеалізму, в основному – Гегеля

Твори: Сутність християнства, Лекції про сутність релігії
«ідеалізм Гегеля дуже близький до християнства, але викладеного філософською мовою».
Фейербах – матеріаліст, атеїст. Не бог створив людину, а людина в своїй уяві – бога, наділивши його загальними властивостями людей. Феєрбах негативно оцінює релігію: вчить людей страждати, робить людей залежними.
«якщо людям потрібен духовний взаємозв’язок, нехай буде релігія. Але без Бога.»
Людина для Фейербаха – природна істота. Але одночасно людина це і соціальна істота: Я не може існувати без ТИ; Людина може існувати тільки в суспільств, серед інших людей. Антропологічна філософія, в центрі стоїть людина.
Оскільки Фейербах матеріаліст, то для нього маерія, природа… - одвічні, не створені і незнищенні; такі властивості як час, простір, рух – об’єктивні, незалежні від людей.
Почуття починаються з пізнання, а потім щобільше людина пізнає навколишній світ, тим більше розвивається її мозок. В етиці Фейербах стоїть на позиціях евдемонізму: людина прагне до щастя. Кожна людина по-своєму розуміє, що таке щастя; Але дещо для всіх однакове: добре здоровя, і щастя не може бути ізольованим (щастя – сумісне, колективне).



НКФ – марксизм

В філософській літературі в марксистській два погляди:
1. Марксистська – особлива, потребує окремого розгляду
2. Марксистська – закономірне закінчення НКФ.
Засновники: Карл Маркс, Фрідріх Енгельс (19 ст)

Діалектичний матеріалізм
базується на дуже великому філософському досягненні Маркса – матеріалістичне розуміння історії (історичний матеріалізм). До нього панувало ідеалістичне розуміння історії. Будь-яке історичне подія, що б не відбувалось, якщо вона характеризується з позицій того, які панували ідеї на період відбування події, такий підхід називається ідеалістичним підходом. Маркс вводить: історичні події можна і треба характеризувати з позицій – матеріальне становище людей, рівень виробництва, стан економіки…
до: Людина існує в цьому світі і споглядає цей світ
Маркс: людина – активно діяльна істота, що своєю практичною діяльністю змінює світ
Людина – тілесна істота, має матеріальні шось там, але природа не може задовольнити ці матеріальні і тілесні потреби, І людство вимушене штучно створювати матеріальні блага для себе – процес виробництва. Оскільки здійснюється людьми, люди вступають в відносини – виробничі відносини. Без цих відносин не може бути процесу виробництва матеріальних благ – Базисні відносини суспільства. Багатоаспектні: адміністрація-підлеглі, інженер-різноробочий, між різними робочими… Але головною: власність на засоби виробництва. Базис і надбудови. Надбудови: держава, юридичні утворення, суспільна свідомість. Характер виробничих відносин визначає характер суспільної свідомості. І це головна думка марксистської філософії. Суспільне буття визначає суспільну свідомість, а не навпаки. Тобто, матеріальні умови життя людей є для них визначальними, і, перш за все, визначальними для свідомості цих людей.

Візьмемо кожен себе за приклад. Ми живемо в певних родинах з певними мат. умовами життя. За Марксом – ці умови – це все, що нас направляє. Якщо б ми народились в інших умовах – мали б інший характер думки, інша направленість…
Активний зворотній вплив. Виражається через реформи, революції. Люди живуть за певних матеріальних умов, і вони їх не задовольняють. 1) люди це усвідомлюють 2) у голові вони створюють план перебудови свого матеріального життя. Через діяльність людини це реалізовується. і цей момент відноситься до кожної сфери діяльності: також наука, релігія, філософія… філософія як програма перетворення світу в інтересах певного класу.
Зовнішньому світу притаманний рух, еволюція. НА відміну від Гегеля, у Маркса і Енгельса розвивається і еволюціонує матерія. Таким чином, ми можемо з вами сформ. основні базові положення марксизму.
1) створення матеріалістичного розуміння історії
2) усвідомлення значущості практичної діяльності
3) нове розуміння функції філософії – не тільки пояснювати, а бути программою перетворення
4) розробка матеріалістичної діалектики.






КЛАС. філософія – розвиток ЗХ. філософії,

2 періоди – Класичний і некласичний (сучасний)
2 пол. 19 ст.
Клас: людству треба зрозуміти зкони природи і суспільство, щоб перетворити природу і суспільство в інтересах людства (зрозум. шляхом науки, …). Кожна людина має розум і може зрозуміти істини через навчання. спочатку пізнаємо, потім керуємо так, як нам потрібно. Базуючись на розуму і науці можемо вдосконалювати суспільство, дійти до оптимуму. Основні принципи закладені в новий час Беконом і декартом. На РОЗУм, на істинність, філософський напрям, що вважає розум основою пізнання і поведінки людей, називається раціоналізмом. Сучасному європейцю з самого початку життя нав’язують думку, що треба засновувати наукову картину світу, щотреба спиратися на науку, і поступово цей прогрес вирішить всі людські проблеми. НКФ спир. на раціоналізм

Вже в кінці 19 ст в сусп. житті поч. зявлятися все більше явищ і подій, які не можна назвати розумними; які не можуть виникнути в цивілізованому суспільстві, абсурдні, ірраціональні; війни, революції, кризи перевиробництва… виникає нова філософія. Мабуть, суспільство не побудоване на розумі; наша історія не є прогресивною і розумною, істини досягти не можна… сумнів в розумі. Сумнів в філософії, що спирається на розум – раціоналізмі.
зявляється ірраціоналізм – новий напрям, що обмежує роль розуму в пізнанні або взагалі заперечує його. Засади світу не можуть бути не розумні, а якщо вони не розумні, вони не можуть бути осягнені розумом. Вони є алогічними

Шопенгауер – світова воля
Ніцше – біологічне життя

у вигляді субстанцій пропонувалось все, що не осягається розуму.
А якщо засади світу ірраціональні, то осягнути їх можна тільки не розумними засобами – почуття, емоції, віра, інтуїція.
Ч\з твори мислителів – Шопенгауер, Ніцше, Кьєркєгор.

Шопенгауер:
сліди східної філософії, сліди страждання, смерті, буддизм – по суті, відкрита наново кін. 18 – ппол 19 ст. і викладена ним в його головному творі «Світ як воля і уява». Пессимістична і волюнтаристична. Життя – пліснява на певній кулі. Світ нерозумний і беззмістовний, ворожий до людини. Керує сліпа, зла світова воля. Вона є субстанцією. Першопричниою світу. Сліпа, бо нерозумна. Зла, бо ніколи не задоволена результатами розвитку. Воля прагне нового, нового, нового, в намаганні досягти того, що їй потрібно. Якого явища потребує Світова Воля? Життя. створює певні тимчасові форми – або відкидаються, або вирують. Отже, життя є метою волі. Воля – темний, глухий порив до чогось. Відчуваємо її інтуїтивно.

в кожній людині теж є Воля, пов’язана з тілесністю

Воля спрямована на життя тіла
але як ви всі знаєте, людське життя в сх. філософії це страждання. Шопенгауер це підтримує. Тому людина не повинна бажати жити, але Воля, для якої життя є метою, намагається підтримати будь-яке життя, усі форми життя, в тому числі і людське – виникає протиріччя між Світовою Волею і бажанням людини не жити. Треба гасити волю до життя – принцип волюнтаризму Шопенгауера.
Світова Воля, щоб стимулювати нас жити, створює пастки для нас, щоб змусити жити; головна пастка – статева любов.
Технологія гасіння Волі до життя )))



Продовжувачем цієї позиції Фридріх Ніцше 1844-1900
фактично, січ. 1899 остаточно збожеволів.

про сутність, про смисл життя і смерті, про кризу культури. Читати твори Ніцше дуже важко – концепція не є цілісною, часто є внутрішньо суперечливою. Основні елементи його концепції його світогляду, або ідеї: 1) воля до влади 2) одвічне повернення 3) переоцінка цінностей 4) ідея надлюдини.

Ніцше був противником клас. , противником раціоналізму…
основа світу – життя в біологічному плані цього слова, як певний органічний процес. Життя для Ніцше є одвічним рухом, одвічним становищем. головний момент: Ніцше, як і Шопенгауер – волюнтарист. Основним елементом життя є воля до влади. Все живе прагне до влади! не тільки людина, а й рослини, а й тварини безупинно прагнуть до панування. За Ніцше життя – одвічна боротьба за владу всіх живих істот. За усіма процесами, які відбуваються в житті, Ніцше проглядає лише один мотив. Прагнення до панування. Навязати оточуючому середовищу свої риси життя, свій стиль життя. Що з нами робить деканат: саме це!

Ніцше критикує буржуа-комуністичну систему цінностей, критикує …
уява про рівність, гуманістичність, мораль тільки руйнує людську природу. Будь-яка мораль, особливо Християнська – треба допомагати слабким, підтримувати їх, … Це руйнуваня людства!



Хто виживає? Більш сильний. (а насправді пристосований – прим. ред..)
Те саме має бути і в суспільному житті. Якщо ти слабкий-хворий, краще, аби ти помер сам. Якщо ти цього не робиш, тобі в цьому треба допомогти.


Мораль і культура за ніцше несумісні речі. Мораль – зітхання слабкого; мораль – знаряддя слабких людей, скерованих проти сильних. допомагай слабкому, хворому, підтримуй його. моральне суспільство витрачає сили і засоби, що їм необхідні.


Ніцше віддає перевагу діонісізму. жіноче начало – перемагає найсильніше. аполонівське, чоловіче – більш упорядковане, закономірне, руйнує зв'язок людини з природою. аполонівське начало вимагає спиратися на розум, на свідомість, на науку, а потім живемо і робимо все у відповідності до цих законів. А що треба робити? не спиратися на розум, а спиратися на волю, на вольове, діонісійське начало, змінювати світ… «реальне життя людей ніколи не спирається на наукові істини. звичайні люди спираються на міфи, на емоційне, на вольове начало». Абс. більшість людей ніцше називає стадом. Життя для звичайних людей – лабіринт, з якого ніяк не можуть знайти відповідь. хтось щось їм повинен. Певні міфи, правила, стандарти… тільки так ці люди живуть, ніякої науки їм не треба.

НАДЛЮДИНА кожна звич. людина має прагнути бути нею. стоїть вище релігії та моралі, переважає силою волі. Ідеал, певні історичні особи… для надлюдини прості люди – інструменти для виконання їх проектів, бажань, прості люди мають право на існування лише доти, доки можуть слугувати інструментом для над людей. Не можеш – ти маєш померти (тобі допоможуть). Запозичили в фашистській німеччині. ЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩЩ Ніцше не любив ані Німеччину, ані німців. Його сестра – націоналістка, антисемітка. Піздєц плагіаторша, видавалась під іменем Ніцше. Я б таких сестричок…



як висновок, для ніцше християнська релігія не може бути зразком для людини. Ним має бути надлюдина. Афоризм: Бог помер.








датський філософ-ідеолог Сюрен Кьєркєгор (АнтиГегель)

засновник філос.. напрямку екзистенціалізму.

в світі панує не загальне. людина занурена не в загальне, а в світ одиничного, неповторного, унікального, і саме це унікальне, неповторне треба вивчати. А що в кожному із нас є індивідуального і неповторного? наші переживання. переживання, емоції людини є об’єктом для кркгора. життя і смерть переживаються. Кожен з нас переживає буття як набір певних психологічних станів, до яких, в першу чергу відносяться страх, турбота, совість, провина, рішучість, нудьга, туга… екзистенціальне. бУТТЯ людини – екзистенція. з точки зору кркгора – потік унікальних переживань власного існування. лише в певних ситуаціях життя для людини пізнається смисл свого існування
три види: естетична, етична, релігійна
еротизм, цинізм, хаотичність
обов’язок
вища стадія – спілкування з богом

того всього, що в нас є нерозумне. відмова від розуму? розуміти певним чином. розум відходить на другий план.

засади світу нерозумні, хаотичні
ірраціоналізм – людина-людина.
мова метафор, пророцтв…

21:37 

лекция по философии

Until I fall, stray!
Феєрбах – матеріаліст, атеїст.
Людина своєю уявою створила Бога наділивши його найкращими родовими якостями. Негативно відносився до релігії, бо вона вчить стражданням та залежності від бога. Людина сама будує своє життя. Пропонує нову релігію без Бога (ололо).
Людина – природна істота та соціальна істота. Не має розриву між душою та тілом. Людина єдина.
Філософія анттропологічного матеріалізму!
Людина – вища цінність бо має розум – може керувати „сліпими” силами природи. Матерія і природа – одвічна, нестворенна, незнищенна.
Простір, час – незалежні від людей.
Пізнання починається з почуттів, а потім чим більше пізнає – тим більше розвивається мозок.
Людіна прагне до щастя.
2 моменти що таке цастя : добре здоров`я, щастя повинно бути колективним, пов`язане з щастям інших людей.
Недоліки: людина це чуттєва, страждальна і тільки споглядає.
Критикує ідеалістичну філософію Гегеля, вважає, що діалектика – органічна частина ідеалізму (її теж критикує).

МАРКСИЗМ. Засновник Маркс і Енгельс (19 ст.)
Діалектичний матеріаліз базується на ВЕЛИКОМУ досягненні Маркса – матеріалістичне розуміння історії або історичний матеріалізм. До нього було ідеалістичне розуміння історії.
Долає недолік Феєрбаха (Веер баха, насяльнике). Вказує на те, що людина активна істота.
Людина – тілесна істота, має реальні потреби, але природа не може їх задовольнити – людина має ШТУЧНО створювати блага – процес виробництва.
Щоб створити цей процес – люди вступають у відносини (виробничі відносини)- база суспільства.
Головна форма виробничих відносин – власність на засоби виробництва.
На цьому зростає НАДБУДОВА (жержава, політика... суспільна свідомість).
Характер базису визначає суспільну свідомість а НЕ нававки.
Материальное состояние определяет направленность и содержание мысли. (упомянуть на семинаре фразу «бытиё определяет сознание», это тру, use google)
Суспільна свідомість через діяльність людини впливає не БУТТЯ.
Філософія повинна не тфльки розуміти світ а бути програмою по перетворенню світу в інтересах певного класу.
Еволюція (рух) притаманна матерії.

підсумок
1)матеріальне розуміння історії
2)усвідомлення значучості практичної діяльності
3)нове розуміння філософії
4)розробка матеріалістичної діалектики

НЕ КЛАСИЧНА (сучасна) ФІЛОСОФІЯ
2 пол 19 ст. – перехід
відмінності.
Класична філософія базувалася на розум і науку, зрозуміти і перетворити суспільство і світ в інтересах людства.
Кожен може зрозуміти якщо навчати.
Принцципи: спиратися на розум, істиннисть... позитивні принципи.
Розум – основа пізнання – РАЗІОНАЛіЗМ.
Класична філософіяспиралася на раціоналізм. Але з`являються Ірраціональні явища (війни, революції, кризи перевиробництва)
Виникає сумнів в класичній філософії.
з`являється ІРРАЦІОНАЛІЗМ, який обмежує (аьо заперечує) роль розуму в розвитку. Засади світу алогічні.
Субстанція це :

Шопенгаур – Світова Валя.
Ніцше – Біологічне життя.
Почуття, підсвідомість, інтуїція і т.д.
(нерозумне ірраціональне)

почуття, віра, інтуїція – засоби осягнення.
Шопенгаур, Ніцше, Кьєркегор
(из-за леса, из-за гор к нам припёрся Кьєркегор )

ШОПЕНГАУР
„світ як воля і уява” : пісимістична і волюнтариська. (если не ошибаюсь, но єтим словом в СССР ругались)
волюнтаризм – воля як рушійна сила і основна засада.
Життя як пліснява на планеті Земля. Світ ворожий, безсуттєвий. Керує Сліпа Зла Світова Воля (СЗСВ). Зла, бо гіколи не задоволена досягнутими результатами.
Життя – створює форми... тимчасові... що згодом вфдкидаються – явище якого потребує СЗСВ.
Прояви Волі боряться між собою.
Кожний має тіло. Тіломоделює реалізацію потреб для свого існування.воля – реалізація наших потреб.
Воля скерована на потреби тіла.
Для людини життя – страждання.
Людина не повинна бажатит жити, але Воля намагається підтримати життя. Треба щасити волю до життя щоб не страждати. Зводити матеріальні потреби до мінімуму. Люди прагнуть насолоди – пастка яку створює СЗСВ.



Продовжувачем став Ніцще. В січні 1910 збожеволів.
Концепція Ніцше не цілісна, суперечлива (читал, не заметил где же противоречия? С другой стороні моя логика довольно... хм... ну понятно в общем)
Основні елементи:
1)”Воля до Влади”
2)одвічне повернення
3)переоцінка цінностей
4)удея Надлюдини
основа світу – життя (в біологічному розумінні). Волюнтарист. Сутність життя – Воля До Влади.
Життя – одвічна боротьба за владу всіх живих істот.
Прагнення нав`язати власні принципи.
Щуманістична мораль руйнує людську природу. Жити треба не орально а природно. Мораль – зітхання слабких. Спрямована проти сильних.
Одвічне повернення до минулого (крайне непонятная для меня лично тема)
Діоністське – жіноче – зміцнює звязок з природою – спиратись на вольове начало.
Аполонівське – чоловіче – руйнує, бо спирається на розум, науку.

Реальне життя спирається на ірраціональне (не на науку)
Причиною кризи було
1)раціоналізація життя
2)поширення християнської релігії
3)розвиток демократичних форм правління.
Потрібні люди з найбільшою концентрацією воль – Надлюди (Сверхчеловек російською)
Звичайні люди мають існувати лише як пішаки Надлюдини...

Данський філософ Кьєргор
Екзинстенціоналізм.
Анти Гегель (о_О). В світі (за Гегелем) панує загальне.
За Кьєргором людина занурена в світ одиничного, неповторного...
Неповторне – наше переживання.
Істини життя і смерті – не пізнаються. Вони ПЕРЕЖИВАЮТЬСЯ.
Кожна людина переживає життя (капитан Тавтология) як набір психологічних станів: страх туга, турбота, провина, нудьга, рушучьсть і т.д.
Потік унікальних переживаньт власного існування .
Смисл існування кожної людини стає для неї зрозуіли лише в життєво важливих ситуаціях.
3 стадії існування: есттична, етична, релігійна

1)еротизм, цинізм, випадковість
2)обов`язок
3)сталія спілкування людей з богом

принципи некласичного
культ Волі, інстинктів, несвідоого, емоцій
треба всатновити певні правила відносин людина – людина.
Раціональзм керує поняттями, гупотезами...
Іррацаоналізм – образи, символи, метафори – мовою пророків

Думаю вспомнить Ницше «Так говорил Заратустра», немного Фрейнда, повикипедить Шопенгаура.

21:37 

12

Until I fall, stray!
всё сон, мне снится эта реальность

20:36 

рассказ

Until I fall, stray!
Густав Майринк

Визит И.Г. Оберайта
к пиявкам-жизнесосам



Мой дед навеки упокоился на кладбище всеми забытого городишки Рункеля. На надгробном камне, густо поросшем зеленым мхом, под полустершейся датой сияют золотые буквы, объединенные в крест и столь яркие, будто они высечены только вчера:

V I
V O














«Vivo» означает «Я живу» — вот как переводятся эти слова, а сказали мне это, когда я был еще мальчишкой и впервые прочитал надпись, и она так глубоко запала мне в душу, словно сам мертвец прокричал мне это слово из-под земли.
«Vivo» — «Я живу» — странная надпись для надгробия!
Она и сегодня еще отзывается во мне, и когда я думаю об этом, со мною происходят то же, что и тогда, когда я стоял перед нею: внутренним взором вижу я моего деда, с которым, в сущности, никогда в жизни не был знаком, — как он лежит там внизу, целый и невредимый, сложив руки и закрыв глаза, ясные и прозрачные как стекло, широко раскрытые и неподвижные. Как человек, оставшийся нетленным в царстве тлена, кротко и терпеливо дожидающийся воскресения.
Я наведывался на кладбища в разных городах, и всегда мною руководило едва внятное, необъяснимое для меня самого желание вновь прочитать на одном из надгробных камней то самое слово, но лишь дважды довелось мне обнаружить его — один раз в Данциге, а другой — в Нюрнберге. В обоих случаях неумолимое время стерло уже имена; в обоих случаях «vivo» сияло первозданной свежестью, словно само это слово исполнено было жизни.
Я с незапамятных времен принимал как данность то, что мне сообщили, когда я был еще ребенком, а именно — будто мой дед не оставил ни строчки, написанной его рукой. Тем сильнее было мое волнение, когда не так давно, открыв потайной ящичек своего письменного стола, доставшегося мне по наследству, я наткнулся на целую пачку заметок, которые явно были написаны дедом.
Они лежали в папке, на которой начертана была странная фраза: «Как человеку избежать смерти, пусть даже он ее не ждет и на нее не уповает». Во мне тут же вспыхнуло слово «vivo», которое на протяжении всей моей жизни сопровождало меня, подобно ясному сиянию, и лишь ненадолго утихомиривалось, чтобы, то в грезах, то наяву, все снова и снова без особого внешнего повода просыпаться во мне. И если раньше мне порой казалось, что то слово «vivo» могло оказаться на надгробной плите случайно — мало ли какую надпись захотелось выбрать священнику, — то теперь, прочтя изречение на обложке рукописи, я обрел полную уверенность в том, что речь идет, должно быть, о чем-то гораздо более глубоком и значительном, о чем-то таком, что наполняло, быть может, все существо моего деда.
И то, что я прочел дальше в его записках, укрепляло меня в моих предположениях с каждой новой страницей. Там слишком часто шла речь о личных отношениях, чтобы я имел право поверять все это чужим ушам, поэтому, наверное, будет достаточно, если я вскользь коснусь лишь того, что привело меня к знакомству с Иоганном Германом Оберайтом и было связано с его визитом к пиявкам-жизнесосам.
Как выяснилось из записок, мой дед принадлежал к обществу «Филадельфийских Братьев», некоему ордену, который уходит корнями аж в Древний Египет я называет своим основателем легендарного Гермеса Трисмегиста. Подробно объяснялись также «знаки» и жесты, по которым члены ордена узнавали друг друга. Очень часто упоминалось имя Иоганна Германа Оберайта, химика, который, похоже, был близким другом деда и, видимо, жил в Рункеле. Чтобы узнать подробности о жизни моего предка и о той мрачной философии отречения от мира, которая сквозит в каждой строке его записок, я решил поехать в Рункель, чтобы на месте разузнать, не осталось ли потомков у вышеупомянутого Оберайта и нет ли фамильной хроники.
Нельзя и вообразить себе место, более погруженное в забытье, чем этот крохотный городишко, который, пребывая в беззаботных снах, словно забытый островок Средневековья, с кривыми, мертвенно-пустыми переулками и поросшим травой бугристым булыжником у подножия вздымающегося на утесе замка Рункельштайн, родового поместья князей фон Вид, не слышит воплей времени.
Уже рано утром меня повлекло на то самое маленькое кладбище, и вмиг пробудилась во мне вся моя юность, когда под сияющими лучами солнца я переходил от одного холмика цветов к другому, прочитывая на крестах имена тех, кто там, под ними, спал вечным сном в своих гробах. Еще издали по сияющей надписи узнал я надгробие моего деда.
Пожилой седовласый человек, без бороды, с резкими чертами лица, сидел перед могилой, уперев подбородок в костяную рукоять своей трости, и смотрел на меня поразительно живым взглядом, как человек, в котором знакомые черты чьего-то лица пробуждают череду воспоминаний.
Одетый старомодно, в наряд чуть ли не времен бидермейера, с жестким стоячим воротничком и черным шелковым шейным платком, он похож был на образ предка давно минувших времен. Я до того был удивлен его обликом, который абсолютно не вписывался в современность, и до того погрузился мыслями во все то, что почерпнул из наследия моего деда, что, едва ли сознавая, что делаю, вполголоса произнес имя Оберайт.
— Да, мое имя — Иоганн Герман Оберайт, — сказал пожилой господин, ничуть не удивившись.
У меня перехватило дыхание, и от того, что я узнал далее, в ходе нашей беседы, мое удивление могло только увеличиться.
Ведь никак нельзя отнести к заурядным впечатлениям образ человека, который кажется не старше тебя, но у которого за плечами полтора столетия. Несмотря на свои уже седые волосы, я ощущал себя юнцом, когда шел с ним рядом, и он так рассказывал мне о Наполеоне и о других исторических личностях, которых он знал, словно эти люди умерли лишь недавно.
— В городе меня считают моим собственным внуком, — сказал он с усмешкой и указал на надгробие, мимо которого мы как раз проходили и на котором значился 1798 год.— Согласно закону я должен был быть погребен вот здесь; я счел необходимым указать здесь эту дату смерти, ибо не хотел, чтобы толпа считала меня новоявленным Мафусаилом. А слово «vivo», — добавил он, — появится здесь лишь тогда, когда я буду на самом деле мертв.

Вскоре мы сдружились, и он настоял на том, чтобы я жил у него.
Вот прошел уже почти целый месяц, и мы частенько до глубокой ночи сиживали, ведя оживленную беседу, но он неизменно уклонялся от ответа, когда я задавал вопрос, что, собственно, могло означать изречение на лицевой стороне папки, принадлежавшей деду: «Как человек хочет избежать смерти, пусть даже он ее не ждет и на нее не уповает». Но однажды вечером — последним вечером, который мы провели вместе (речь у нас зашла о прежних судах над ведьмами, и я отстаивал точку зрения, что наверняка то были просто-напросто женщины-истерички),— он внезапно прервал меня:
— Стало быть, вы не верите в то, что человек может покинуть свое тело и, если можно так выразиться, отправиться на Блоксберг?
Я покачал головой.
— Продемонстрировать вам это? — быстро сказал он и пристально посмотрел на меня.
— Охотно верю, — заявил я, — что так называемые ведьмы, пользуясь определенными наркотическими веществами, приводили себя в состояние транса и твердо верили, что летят по воздуху на метле.

Он помедлил в раздумье.
— Наверное, вы всегда будете говорить, что и я себе это только воображаю, — вполголоса заметил он и вновь погрузился в размышления. Потом поднялся и достал с книжной полки тетрадь. — Но, может быть, вас заинтересует то, что я записал, когда много лет назад проводил один эксперимент? Но только надо иметь в виду, что тогда я был еще молод и полон надежд, — я видел по его угасающему взору, что дух его отправился вспять, в те далекие времена, — и верил в то, что люди называют жизнью, до тех пор пока не последовали удары, один за другим: я терял все то, что дорого человеку на земле, жену, детей — все. И тут судьба свела меня с вашим дедом, и он научил меня понимать, что такое желания, ожидания, надежды, как они переплетены между собой и как сорвать маску с лица этих призраков. Мы назвали их «пиявки-жизнесосы», ибо они, подобно пиявкам, сосущим кровь, высасывают из наших сердец время — истинный сок жизни. Именно здесь, вот в этой самой комнате, научил он меня, как сделать первый шаг по тому пути, который позволяет человеку победить смерть и растоптать змею надежды. И тогда, — он на мгновение запнулся, — да, тогда я стал как сухое дерево, которое ничего не ощущает, все равно, гладишь ли ты его или распиливаешь на куски, бросаешь в огонь или в воду. Моя душа с тех пор опустела; я не искал более утешения. Оно стало мне больше не нужно. Зачем мне было искать его? Я знаю: я есть, и только теперь я живу. Есть неуловимая разница между я живу и «я живу».
— Вы произносите все это с такой легкостью, но ведь это ужасно, — промолвил я, потрясенный до глубины души.
— Так только кажется, — с улыбкой успокоил он меня, — от неподвижности сердца, которому вы не позволяете замечтаться, проистекает истинное ощущение блаженства. «Я есть» — эти слова подобны вечной сладостной мелодии, которая не угаснет никогда, если она родилась однажды, — ни во сне, ни тогда, когда внешний мир вновь проснется в наших ощущениях, ни в смерти.
Хотите знать, почему люди умирают так рано и не живут тысячу лет, как библейские патриархи? Они подобны зеленым побегам, которые пустили ветки дерева, поставленные в воду, — они забыли, что являются лишь частью дерева, поэтому увянут той же осенью. Но позвольте, ведь я хотел рассказать вам о том, как я впервые покинул свое тело.
Есть один древний секрет, он так же стар, как род человеческий; он передавался из уст в уста, от поколения к поколению и дошел до наших дней, только его мало кто знает. Это наука о том, как преступить порог смерти, не утратив сознания, и тот, кому это удается, становится с того мгновения властелином над самим собой. Он обретает новое «я», а то, что до сих пор казалось ему собственным «я», оказывается отныне лишь инструментом, таким же, каким являются сейчас наши руки и ноги.
Сердце и дыхание замирают, как у трупа, когда этот вновь обретенный дух вырывается наружу — когда мы отправляемся прочь, в странствия, как иудеи от котлов египетских, а по обеим сторонам воды Красного моря встают яко стены. Долго, раз за разом, пришлось мне упражняться, испытывая несказанные, изнуряющие муки, пока мне не удалось наконец отделиться от тела. Сначала я ощутил, что парю, это было такое же чувство, как бывает у нас во сне, когда нам кажется, будто мы летаем, — я парил, подтянув к подбородку колени, едва уловимо... но внезапно я устремился прочь в каком-то черном потоке, который тек с юга на север, — на нашем языке мы называем это «восхождением вод Иордана» — и его бурление звучало у меня в ушах, как шум крови. Множество взволнованных голосов с мольбой взывали ко мне, но кому они принадлежат, я не видел, они умоляли меня повернуть назад, и тогда меня охватила дрожь, и в смутном, неясном страхе я подплыл к утесу, который внезапно возник передо мною. В лунном сиянии увидел я некое существо, ростом с ребенка-подростка, нагое, без признаков мужского либо женского пола. Во лбу у него был третий глаз, как у Полифема. Это существо безмолвно и недвижно указывало в глубь страны.
Потом я шел сквозь заросли по гладкой, белой дороге, но только я не ощущал под ногами почву, и точно так же, когда я пытался дотронуться до деревьев и кустов, мне не удавалось дотянуться — их отделял от меня тонкий слой воздуха, сквозь который невозможно было проникнуть. Тусклое сияние, словно от гнилушки на болоте, лежало на всем, и поэтому все было хорошо видно. Очертания предметов, которые я различал, были расплывчатыми, разбухшими наподобие моллюсков и странно увеличенными. Голые, неоперившиеся птенцы с наглыми круглыми глазами, жирные и распухшие, похожие на откормленных гусей, сидели в огромном гнезде и шипели на меня. Новорожденная косуля, едва способная стоять на ножках, но величиной уже со взрослое животное, вяло сидела на мху, жирная, словно мопс, с трудом поворачивая голову в мою сторону. Какой-то жабьей лености было исполнено каждое существо, которое мне попадалось навстречу.
Постепенно ко мне пришло понимание того, где я находился: в некоей стране, которая была истинна и подлинна, как наш мир, и все же представляла собой только его отражение — в царстве призрачных двойников, которые питаются плотью и кровью своих земных сородичей, опустошают их, а сами разрастаются до невероятных размеров, по мере того как те изводят себя напрасными надеждами и упованиями на счастье и радость. Если на земле у кого-то из звериных детенышей убьют мать и те, исполненные веры и надежды, все ждут и ждут, когда их накормят, слабея и угасая в муках, на этом проклятом острове духов возникает их призрачный двойник и, подобно пауку, сосет угасающую жизнь наших земных созданий. Слабеющие от бесконечных надежд, жизненные силы этих существ обретают форму и превращаются в буйные сорняки, и земля отягощена навозным дыханием потраченного впустую времени.
Продвигаясь так дальше, я добрался наконец до некоего города, где было полно людей. Многих из них я знавал на земле и помнил об их бесконечных напрасных надеждах и о том, как они с каждым годом все более и более сгибались под их грузом, но все равно не желали вырвать прочь из своего сердца этих вампиров — собственные демонические «я», которые пожирали их жизнь и их время. Здесь они превратились в раздутые губчатые страшилища, я видел, как они колышутся, подобно студенистой массе, с толстыми животами, с застывшими, остекленелыми глазами над заплывшими жиром щеками.
Из магазинчика под вывеской:

КАССА «ФОРТУНА»
На каждый билет — главный выигрыш

валила ухмыляющаяся толпа, волоча за собой мешки с золотом; сыто причмокивая мясистыми губами, ползли превратившиеся в сало и студень фантомы всех тех, кто изнурял себя на земле неутолимой жаждой выигрыша.
Я вошел в некое помещение, напоминавшее храм с колоннами, устремленными в небо. Там, на троне из застывшей крови, сидело чудовище с телом человека и с четырьмя руками, отвратительная морда гиены сочилась желчью: это был бог войны диких африканских племен, которые, одержимы предрассудками, приносят жертвы, вымаливая победу над врагами.
Полный ужаса, бежал я из душного тлетворного круга, от тлена, которым пронизано было это место, прочь на улицу и в замешательстве остановился перед дворцом, который роскошью своей превосходил все, что мне доводилось видеть прежде. И все же каждый камень, каждый изгиб крыши, каждая ступенька лестницы казались мне до странности знакомыми, словно в своем воображении я некогда сам построил все это.
Как всевластный господин и владелец этого дома, поднялся я по широким мраморным ступеням, и тут на дверной табличке прочел... свое имя: «Иоганн Герман Оберайт».
Я вошел и увидел себя самого сидящим в пурпурных одеждах за роскошным столом. Вокруг суетились тысячи рабынь, и я узнал в них всех женщин, которые когда-либо волновали мои чувства чувствами, хотя некоторые — лишь на мимолетное мгновение.
Чувство неописуемого омерзения охватило меня, когда я осознал, что тот — мой собственный двойник — блаженствовал здесь и наслаждался на протяжении всей моей жизни, и не кто иной, как я сам, вызвал его к жизни и одарил богатством, позволяя магической силе моего «я» ускользать в надеждах, упованиях и ожиданиях из моей собственной души. В ужасе я понял, что вся моя жизнь состояла из одного только ожидания в разнообразных формах, и только из него одного — из своего рода непрерывной потери крови, и что остальное время, остававшееся мне для восприятия настоящего, ограничивалось считанными часами. Подобно мыльному пузырю лопнуло все то, что считал я до сих пор содержанием своей жизни. И уверяю вас, что бы мы в своей жизни ни предпринимали, это всегда порождает новые ожидания и новые надежды; все мироздание отравлено чумным дыханием умирания едва рожденного настоящего. Разве найдется человек, которому никогда не доводилось испытывать нервическую слабость, сидя в приемной перед кабинетом врача, адвоката, в каком-нибудь административном учреждении? А то, что мы называем жизнью, — это зал ожидания смерти. Внезапно я понял тогда, что такое время: ведь мы сами — это существа, сделанные из времени, тела, которые, похоже, используются только как материал и представляют собою не что иное, как растраченное время.
А наше ежедневное увядание на пути к могиле, что же это, если не превращение в само время, сопровождаемое ожиданием и надеждой — подобно тому, как лед на раскаленной плите с шипением превращается в воду!
Я увидел, что по телу моего двойника пробежала дрожь, когда во мне проснулось понимание всего этого, и что лицо его исказил страх. Теперь я знал, что мне делать: не на жизнь, а на смерть бороться с теми фантомами, которые высасывают нас, как вампиры.
О, они прекрасно понимают, почему им надо оставаться невидимыми для человека и скрываться от его взоров, эти паразиты на теле нашей жизни. Ведь величайшая подлость дьявола также заключается в том, что он делает вид, будто его не существует. И с тех самых пор я навсегда вырвал с корнем из своего бытия понятия ждать и надеяться...
— Мне кажется, господин Оберайт, что я сломался бы, сделав лишь первый шаг, если бы пожелал пойти тем страшным путем, которым пошли вы, — сказал я, когда старик замолчал, — я вполне могу представить себе, что с помощью неустанного труда чувство ожидания и надежды можно в себе притупить, и все же...
— Да, но только лишь притупить! Внутренне же «ожидание» остается живо в нас. А вы должны выкорчевать его с корнем! — прервал меня Оберайт. — Станьте автоматом, живя здесь, на нашей земле! Станьте живым мертвецом! Никогда не протягивайте руку за плодом, который вас манит, и пусть с ним будет связано даже самое незначительное ожидание, все равно не совершайте никаких движений, и тогда все само придет к вам в руки. Поначалу это, конечно, напоминает скитания по унылой пустыне, и такие скитания могут длиться долго, но внезапно вокруг вас вспыхивает свет, и все вещи, прекрасные и мерзостные, вы начинаете видеть в новом, невиданном блеске. И отныне не будет для вас уже «важного» и «неважного», все события станут одинаково важными, и вместе — «неважными», и тогда вы пройдете закалку в крови дракона, подобно Зигфриду, и сможете сказать о себе: я выплываю в бескрайнее море вечной жизни под белоснежным парусом.
Это были последние слова, сказанные мне Иоганном Германом Оберайтом: с тех пор я его никогда не видел.
С того времени протекло много лет, я как мог старался следовать его учению, но ожидание и надежду никак было не изгнать из моего сердца.
Я слишком слаб, чтобы вырвать эти сорняки, и больше не удивляюсь тому, что среди бесчисленных надгробных плит на кладбищах так редки те, на которых стоит надпись:

V I
V O

20:00 

отрывок из книги

Until I fall, stray!
Но, устроившись в кресле и надев очки, я изумленно, с мелькнувшим вдруг чувством, что это сама судьба, прочел на обложке своей книжонки ее заглавие: «Трактат о Степном волке. Не для всех».
И вот каково было содержание брошюрки, которую я, со все возрастающим интересом, прочитал одним духом:

ТРАКТАТ О СТЕПНОМ ВОЛКЕ
Только для сумасшедших

Жил некогда некто по имени Гарри, по прозвищу Степной волк. Он ходил на двух ногах, носил одежду и был человеком, но по сути он был степным волком .
Он научился многому из того, чему способны научиться люди с соображением, и был довольно умен. Но не научился он одному: быть довольным собой и своей жизнью. Это ему не удалось, он был человек недовольный. Получилось так, вероятно, потому, что в глубине души он всегда знал (или думал, что знает), что по сути он вовсе не человек, а волк из степей. Умным людям вольно спорить о том, был ли он действительно волком, был ли он когда нибудь, возможно еще до своего рождения, превращен какими то чарами в человека из волка или родился человеком, но был наделен и одержим душою степного волка, или ж эта убежденность в том, что по сути он волк, была лишь плодом его воображения или болезни. Ведь можно допустить, например, что в детстве этот человек был дик, необуздан и беспорядочен, что его воспитатели пытались убить в нем зверя и тем самым заставили его вообразить и поверить, что на самом деле он зверь, только скрытый тонким налетом воспитания и человечности. Об этом можно долго и занимательно рассуждать, можно даже писать книги на эту тему; но Степному волку такие рассуждения ничего не дали бы, ему было решительно все равно, что именно пробудило в нем волка – колдовство ли, побои или его собственная фантазия. Что бы ни думали об этом другие и что бы он сам об этом ни думал, все это не имело для него никакого значения, потому что вытравить волка из него не могло.
Итак, у Степного волка было две природы, человеческая и волчья; такова была его судьба, судьба, возможно, не столь уж особенная и редкая. Встречалось уже, по слухам, немало людей, в которых было что то от собаки или от лисы, от рыбы или от змеи, но они будто бы не испытывали из за этого никаких неудобств. У этих людей человек и лиса, человек и рыба жили бок о бок, не ущемляя друг друга, они даже помогали друг другу, и люди, которые далеко пошли и которым завидовали, часто бывали обязаны своим счастьем скорее лисе или обезьяне, чем человеку. Это ведь общеизвестно. А с Гарри дело обстояло иначе, человек и волк в нем не уживались и уж подавно не помогали друг другу, а всегда находились в смертельной вражде, и один только изводил другого, а когда в одной душе и в одной крови сходятся два заклятых врага, жизнь никуда не годится. Что ж, у каждого своя доля, и легкой ни у кого нет.
Хотя наш Степной волк чувствовал себя то волком, то человеком, как все, в ком смешаны два начала, особенность его заключалась в том, что, когда он был волком, человек в нем всегда занимал выжидательную позицию наблюдателя и судьи, – а во времена, когда он был человеком, точно так же поступал волк. Например, если Гарри, поскольку он был человеком, осеняла прекрасная мысль, если он испытывал тонкие, благородные чувства или совершал так называемое доброе дело, то волк в нем сразу же скалил зубы, смеялся и с кровавой издевкой показывал ему, до чего смешон, до чего не к лицу весь этот благородный спектакль степному зверю, волку, который ведь отлично знает, что ему по душе, а именно – рыскать в одиночестве по степям, иногда лакать кровь или гнаться за волчицей, – и любой человеческий поступок, увиденный глазами волка, делался тогда ужасно смешным и нелепым, глупым и суетным. Но в точности то же самое случалось и тогда, когда Гарри чувствовал себя волком и вел себя как волк, когда он показывал другим зубы, когда испытывал ненависть и смертельную неприязнь ко всем людям, к их лживым манерам, к их испорченным нравам. Тогда в нем настораживался человек, и человек следил за волком, называл его животным и зверем, и омрачал, и отравлял ему всякую радость от его простой, здоровой и дикой волчьей повадки.
Вот как обстояло дело со Степным волком, и можно представить себе, что жизнь у Гарри была не очень то приятная и счастливая. Но это не значит, что он был несчастлив в какой то особенной мере (хотя ему самому так казалось, ведь каждый человек считает страдания, выпавшие на его долю, величайшими). Так не следует говорить ни об одном человеке. И тот, в ком нет волка, не обязательно счастлив поэтому. Да и у самой несчастливой жизни есть свои светлые часы и свои цветики счастья среди песка и камней. Так было и со Степным волком. Большей частью он бывал очень несчастлив, этого нельзя отрицать, и делал несчастными других – когда он любил их, а они его. Ведь все, кому случалось его полюбить, видели лишь одну его сторону. Многие любили его как тонкого, умного и самобытного человека и потом, когда вдруг обнаруживали в нем волка, ужасались и разочаровывались. А не обнаружить они не могли, ибо Гарри, как всякий, хотел, чтобы его любили всего целиком, и потому не мог скрыть, спрятать за ложью волка именно от тех, чьей любовью он дорожил. Но были и такие, которые любили в нем именно волка, именно свободу, дикость, опасную неукротимость, и их он опять таки страшно разочаровывал и огорчал, когда вдруг оказывалось, что этот дикий, злой волк – еще и человек, еще и тоскует по доброте и нежности, еще и хочет слушать Моцарта, читать стихи и иметь человеческие идеалы. Именно эти вторые испытывали обычно особенное разочарование и особенную злость, и поэтому Степной волк вносил собственную двойственность и раздвоенность также и во все чужие судьбы, которые он задевал.
Но кто полагает, что знает Степного волка и способен представить себе его жалкую, растерзанную противоречиями жизнь, тот ошибается, он знает еще далеко не все. Он не знает, что (ведь нет правил без исключений, и один грешник при случае милей Богу, чем девяносто девять праведников), – что у Гарри тоже бывали счастливые исключения, что в нем иногда волк, а иногда человек дышал, думал и чувствовал в полную свою силу, что порой даже, в очень редкие часы, они заключали мир и жили в добром согласье, причем не просто один спал, когда другой бодрствовал, а оба поддерживали друг друга и каждый делал другого вдвое сильней. Иногда и в жизни Гарри, как везде в мире, все привычное, будничное, знакомое и регулярное имело, казалось, единственной целью передохнуть на секунду, прерваться и уступить место чему то необычайному, чуду, благодати. А облегчали, а смягчали ли эти короткие, редкие часы счастья лихую долю Степного волка, уравновешивались ли на круг страданье и счастье, или короткое, но сильное счастье тех немногих часов, чего доброго, даже перекрывало всю совокупность страданий, – это уже другой вопрос, над которым вольно размышлять людям праздным. Размышлял над ним часто и Степной волк, и это были его праздные и бесполезные дни.
Тут надо сделать еще одно замечание. Людей типа Гарри на свете довольно много, к этому типу принадлежат, в частности, многие художники. Все эти люди заключают в себе две души, два существа, божественное начало и дьявольское, материнская и отцовская кровь, способность к счастью и способность к страданию смешались и перемешались в них так же враждебно и беспорядочно, как человек и волк в Гарри. И эти люди, чья жизнь весьма беспокойна, ощущают порой, в свои редкие мгновения счастья, такую силу, такую невыразимую красоту, пена мгновенного счастья вздымается порой настолько высоко и ослепительно над морем страданья, что лучи от этой короткой вспышки счастья доходят и до других и их околдовывают. Так, драгоценной летучей пеной над морем страданья, возникают все те произведения искусства, где один страдающий человек на час поднялся над собственной судьбой до того высоко, что его счастье сияет, как звезда, и всем, кто видит это сиянье, кажется чем то вечным, кажется их собственной мечтой о счастье. У всех этих людей, как бы ни назывались их деяния и творения, жизни, в сущности, вообще нет, то есть их жизнь не представляет собой бытия, не имеет определенной формы, они не являются героями, художниками, мыслителями в том понимании, в каком другие являются судьями, врачами, сапожниками или учителями, нет, жизнь их – это вечное, мучительное движенье и волненье, она несчастна, она истерзана и растерзана, она ужасна и бессмысленна, если не считать смыслом как раз те редкие события, деяния, мысли, творения, которые вспыхивают над хаосом такой жизни. В среде людей этого типа возникла опасная и страшная мысль, что, может быть, вся жизнь человеческая – просто злая ошибка, выкидыш праматери, дикий, ужасающе неудачный эксперимент природы. Но в их же среде возникла и другая мысль – что человек, может быть, не просто животное, наделенное известным разумом, а дитя богов, которому суждено бессмертие.
У каждого типа людей есть свои признаки, свои отличительные черты, у каждого – свои добродетели и пороки, у каждого – свой смертный грех. Один из признаков Степного волка состоял в том, что он был человек вечерний. Утро было для него скверным временем суток, которого он боялся и которое никогда не приносило ему ничего хорошего. Ни разу в жизни он не был утром по настоящему весел, ни разу не сделал в предполуденные часы доброго дела, по утрам ему никогда не приходило в голову хороших мыслей, ни разу не доставил он утром радость себе и другим. Лишь во второй половине дня он понемногу теплел и оживлялся и лишь к вечеру, в хорошие свои дни, бывал плодовит, деятелен, а иногда горяч и радостен. С этим и была связана его потребность в одиночестве и независимости. Никто никогда не испытывал более страстной потребности в одиночестве, чем он. В юности, когда он был еще беден и с трудом зарабатывал себе на хлеб, он предпочитал голодать и ходить в лохмотьях, но зато иметь хоть чуточку независимости. Он никогда не продавал себя ни за деньги, ни за благополучие, ни женщинам, ни сильным мира сего и, чтобы сохранить свою свободу, сотни раз отвергал и сметал то, в чем все видели его счастье и выгоду. Ничто на свете не было ему ненавистнее и страшнее, чем мысль, что он должен занимать какую то должность, как то распределять день и год, подчиняться другим. Контора, канцелярия, служебное помещение были ему страшны, как смерть, и самым ужасным, что могло ему присниться, был плен казармы. От всего этого он умел уклоняться, часто ценой больших жертв. Тут сказывалась его сила и достоинство, тут он был несгибаем и неподкупен, тут его нрав был тверд и прямолинеен. Однако с этим достоинством были опять таки теснейшим образом связаны его страданья и судьба. С ним происходило то, что происходит со всеми: то, чего он искал и к чему стремился самыми глубокими порывами своего естества, – это выпадало ему на долю, но в слишком большом количестве, которое уже не идет людям на благо. Сначала это было его мечтой и счастьем, потом стало его горькой судьбой. Властолюбец погибает от власти, сребролюбец – от денег, раб – от рабства, искатель наслаждений – от наслаждений. Так и Степной волк погибал от своей независимости. Он достиг своей цели, он становился все независимее, никто ему ничего не мог приказать, ни к кому он не должен был приспосабливаться, как ему вести себя, определял только сам. Ведь любой сильный человек непременно достигает того, чего велит ему искать настоящий порыв его естества. Но среди достигнутой свободы Гарри вдруг ощутил, что мир каким то зловещим образом оставил его в покое, что ему, Гарри, больше дела нет до людей и даже до самого себя, что он медленно задыхается во все более разреженном воздухе одиночества и изоляции. Оказалось, что быть одному и быть независимым – это уже не его желание, не его цель, а его жребий, его участь, что волшебное желание задумано и отмене не подлежит, что он ничего уже не поправит, как бы ни простирал руки в тоске, как бы ни выражал свою добрую волю и готовность к общенью и единенью: теперь его оставили одного. При этом он вовсе не вызывал ненависти и не был противен людям. Напротив, у него было очень много друзей. Многим он нравился. Но находил он только симпатию и приветливость, его приглашали, ему дарили подарки, писали милые письма, но сближаться с ним никто не сближался, единенья не возникало нигде, никто не желал и не был способен делить с ним его жизнь. Его окружал теперь воздух одиноких, та тихая атмосфера, то ускользание среды, та неспособность к контактам, против которых бессильна и самая страстная воля. Такова была одна из важных отличительных черт его жизни.
Другой отличительной чертой была его принадлежность к самоубийцам. Тут надо заметить, что неверно называть самоубийцами только тех, кто действительно кончает с собой. Среди этих последних много даже таких, которые становятся самоубийцами лишь, так сказать, случайно, ибо самоубийство не обязательно вытекает из их внутренних задатков. Среди людей, не являющихся ярко выраженными личностями, людей неяркой судьбы, среди дюжинных и стадных людей многие хоть и кончают с собой, но по всему своему характеру и складу отнюдь не принадлежат к типу самоубийц, и опять таки очень многие, пожалуй, большинство из тех, кто по сути своей относится к самоубийцам, на самом деле никогда не накладывают на себя руки. «Самоубийца» – а Гарри был им – не обязательно должен жить в особенно тесном общенье со смертью, так можно жить и самоубийцей не будучи. Но самоубийце свойственно то, что он смотрит на свое «я» – не важно, по праву или не по праву, – как на какое то опасное, ненадежное и незащищенное порожденье природы, что он кажется себе чрезвычайно незащищенным, словно стоит на узкой вершине скалы, где достаточно маленького внешнего толчка или крошечной внутренней слабости, чтобы упасть в пустоту. Судьба людей этого типа отмечена тем, что самоубийство для них – наиболее вероятный вид смерти, по крайней мере в их представлении. Причиной этого настроения, заметного уже в ранней юности и сопровождающего этих людей всю жизнь, не является какая то особенная нехватка жизненной силы, напротив, среди «самоубийц» встречаются необыкновенно упорные, жадные, да и отважные натуры. Но подобно тому, как есть люди, склонные при малейшем заболевании к жару, люди, которых мы называем «самоубийцами» и которые всегда очень впечатлительны и чувствительны, склонны при малейшем потрясении вовсю предаваться мыслям о самоубийстве. Если бы у нас была наука, обладающая достаточным мужеством и достаточным чувством ответственности, чтобы заниматься человеком, а не просто механизмами жизненных процессов, если бы у нас было что то похожее на антропологию, на психологию, то об этих фактах знали бы все.
Сказанное нами о самоубийцах касается, конечно, лишь внешнего аспекта, это психология, а значит, область физики. С метафизической точки зрения дело выглядит иначе и гораздо яснее, ибо при таком подходе к нему «самоубийцы» предстают нам одержимыми чувством вины за свою обособленность, предстают душами, видящими свою цель не в самоусовершенствовании и собственном совершенстве, а в саморазрушении, в возврате к матери, к Богу, к вселенной. Очень многие из этих натур совершенно не способны совершить когда либо реальное самоубийство, потому что глубоко прониклись сознанием его греховности. Но для нас они все же самоубийцы, ибо избавление они видят в смерти, а не в жизни и готовы пожертвовать, поступиться собой, уничтожить себя и вернуться к началу.
Если всякая сила может (а иногда и должна) обернуться слабостью, то типичный самоубийца может, наоборот, превратить свою кажущуюся слабость в опору и силу, да и делает это куда как часто. Пример тому и Гарри, Степной волк. Как и для тысяч ему подобных, мысль, что он волен умереть в любую минуту, была для него не просто юношески грустной игрой фантазии, нет, в этой мысли он находил опору и утешение. Да, как во всех людях его типа, каждое потрясение, каждая боль, каждая скверная житейская ситуация сразу же пробуждали в нем желание избавиться от них с помощью смерти. Но постепенно он выработал из этой своей склонности философию, прямо таки полезную для жизни. Интимное знакомство с мыслью, что этот запасной выход всегда открыт, давало ему силы, наделяло его любопытством к болям и невзгодам, и, когда ему приходилось весьма туго, он порой думал с жестокой радостью, с каким то злорадством: «Любопытно поглядеть, что способен человек вынести! Ведь когда терпенье дойдет до предела, мне стоит только отворить дверь, и меня поминай как звали». Есть очень много самоубийц, которым эта мысль придает необычайную силу.
С другой стороны, всем самоубийцам знакома борьба с соблазном покончить самоубийством. Каким то уголком души каждый знает, что самоубийство хоть и выход, но все таки немного жалкий и незаконный запасной выход, что, в сущности, красивей и благородней быть сраженным самой жизнью, чем своей же рукой. Это знание, эта неспокойная совесть, имеющая тот же источник, что и нечистая совесть онанистов, толкает большинство «самоубийц» на постоянную борьбу с их соблазном. Они борются, как борется клептоман со своим пороком. Степному волку тоже была знакома эта борьба, он вел ее, многократно меняя оружие. В конце концов, дожив лет до сорока семи, он напал на одну счастливую и не лишенную юмора мысль, которая часто доставляла ему радость. Он решил, что его пятидесятый день рожденья будет тем днем, когда он позволит себе покончить с собой.
В этот день, так он положил себе, ему будет вольно воспользоваться или не воспользоваться запасным выходом, в зависимости от настроения. И пусть с ним случится что угодно, пусть он заболеет, обеднеет, пусть на него обрушатся страданья и горе – все ограничено сроком, все может длиться максимум эти несколько лет, месяцев, дней, а их число с каждым днем становится меньше! И правда, теперь он куда легче переносил всякие неприятности, которые раньше мучили бы его сильнее и дольше, а то бы и подкосили под корень. Когда ему почему либо приходилось особенно скверно, когда к пустоте, одиночеству и дикости его жизни прибавлялись еще какие нибудь особые боли или потери, он мог сказать этим болям: «Погодите, еще два года, и я с вами совладаю!» И потом любовно представлял себе, как утром, в день его пятидесятилетия, придут письма и поздравленья, а он, уверенный в своей бритве, простится со всеми болями и закроет за собой дверь. Хороши тогда будут ломота в костях, грусть, головная боль и рези в желудке.
Остается еще объяснить феномен Степного волка, и, в частности, его своеобразное отношение к мещанству, сведя оба явления к их основным законам. Возьмем за исходную точку, поскольку это напрашивается само собой, как раз его отношение к «мещанской» сфере!
По собственному его представленью, Степной волк пребывал совершенно вне мещанского мира, поскольку не вел семейной жизни и не знал социального честолюбия. Он чувствовал себя только одиночкой, то странным нелюдимом, больным отшельником, то из ряда вон выходящей личностью с задатками гения, стоящей выше маленьких норм заурядной жизни. Он сознательно презирал мещанина и гордился тем, что таковым не является. И все же в некоторых отношениях он жил вполне по мещански: имел текущий счет в банке и помогал бедным родственникам, одевался хоть и небрежно, но прилично и неброско, старался ладить с полицией, налоговым управлением и прочими властями. А кроме того, какая то сильная, тайная страсть постоянно влекла его к мещанскому мирку, к тихим, приличным семейным домам с их опрятными садиками, сверкающими чистотой лестницами, со всей их скромной атмосферой порядка и благопристойности. Ему нравилось иметь свои маленькие пороки и причуды, чувствовать себя посторонним в мещанской среде, каким то отшельником или гением, но он никогда не жил и не селился в тех, так сказать, провинциях жизни, где мещанства уже не существует. Он не чувствовал себя свободно ни в среде людей исключительных, пускающих в ход силу, ни среди преступников или бесправных и не покидал провинции мещан, с нормами и духом которой всегда был связан, даже если эта связь и выражалась в противопоставленье и бунте. Кроме того, он вырос в атмосфере мелкобуржуазного воспитания и вынес оттуда множество представлений и шаблонов. Теоретически он ничего не имел против проституции, но лично был неспособен принять проститутку всерьез и действительно отнестись к ней как к равной. Политического преступника, бунтаря или духовного совратителя он мог полюбить как брата, но для какого нибудь вора, взломщика, убийцы, садиста у него не нашлось бы ничего, кроме довольно таки мещанской жалости.
Таким образом, одной половиной своего естества он всегда признавал и утверждал то, что другой половиной оспаривал и отрицал. Выросши в ухоженном мещанском доме, в строгом соблюдении форм и обычаев, он частью своей души навсегда остался привязан к порядкам этого мира, хотя давно уже обособился в такой мере, которая внутри мещанства немыслима, и давно уже освободился от сути мещанского идеала и мещанской веры.
«Мещанство» же, всегда наличное людское состояние, есть не что иное, как попытка найти равновесие, как стремление к уравновешенной середине между бесчисленными крайностями и полюсами человеческого поведения. Если взять для примера какие нибудь из этих полюсов, скажем, противоположность между святым и развратником, то наше уподобление сразу станет понятно. У человека есть возможность целиком отдаться духовной жизни, приблизиться к божественному началу, к идеалу святого. Есть у него, наоборот, и возможность целиком отдаться своим инстинктам, своим чувственным желаньям и направить все свои усилия на получение мгновенной радости. Один путь ведет к святому, к мученику духа, к самоотречению во имя Бога. Другой путь ведет к развратнику, к мученику инстинктов, к самоотречению во имя тлена. Так вот, мещанин пытается жить между обоими путями, в умеренной середине. Он никогда не отречется от себя, не отдастся ни опьяненью, ни аскетизму, никогда не станет мучеником, никогда не согласится со своей гибелью, – напротив, его идеал – не самоотречение, а самосохранение, он не стремится ни к святости, ни к ее противоположности, безоговорочность, абсолютность ему нестерпимы, он хочет служить Богу, но хочет служить и опьяненью, он хочет быть добродетельным, но хочет и пожить на земле в свое удовольствие. Короче говоря, он пытается осесть посредине между крайностями, в умеренной и здоровой зоне, без яростных бурь и гроз, и это ему удается, хотя и ценой той полноты жизни и чувств, которую дает стремление к безоговорочности, абсолютности, крайности. Жить полной жизнью можно лишь ценой своего «я». А мещанин ничего не ставит выше своего «я» (очень, правда, недоразвитого). Ценой полноты, стало быть, он добивается сохранности и безопасности, получает вместо одержимости Богом спокойную совесть, вместо наслаждения – удовольствие, вместо свободы – удобство, вместо смертельного зноя – приятную температуру. Поэтому мещанин по сути своей – существо со слабым импульсом к жизни, трусливое, боящееся хоть сколько нибудь поступиться своим «я», легко управляемое. Потому то он и поставил на место власти – большинство, на место силы – закон, на место ответственности – процедуру голосования.
Ясно, что это слабое и трусливое существо, как бы многочисленны ни были его ocoби, не может уцелеть, что из за своих качеств оно не должно играть в мире иной роли, чем роль стада ягнят среди рыщущих волков. И все же мы видим, что хотя во времена, когда правят натуры сильные, мещанина сразу же припирают к стене, он тем не менее никогда не погибает, а порой даже вроде бы и владычествует над миром. Как же так? Ни многочисленность его стада, ни добродетель, ни здравый смысл, ни организация не в состоянии, казалось бы, спасти его от гибели. Тому, чьи жизненные силы с самого начала подорваны, не продлит жизнь никакое лекарство на свете. И все таки мещанство живет, оно могуче, оно процветает. Почему?
Ответ: благодаря степным волкам. На самом деле жизненная сила мещанства держится вовсе не на свойствах нормальных его представителей, а на свойствах необычайно большого числа аутсайдеров, которых оно, мещанство, вследствие расплывчатости и растяжимости своих идеалов, включает в себя. Внутри мещанства всегда живет множество сильных и диких натур. Наш Степной волк Гарри – характерный пример тому. Хотя развитие в нем индивидуальности, личности ушло далеко за доступный мещанину предел, хотя блаженство самосозерцания знакомо ему не меньше, чем мрачная радость ненависти и самоненавистничества, хотя он презирает закон, добродетель и здравый смысл, он все таки пленник мещанства и вырваться из плена не может. Таким образом, настоящее мещанство окружено, как ядро, широкими слоями человечества, тысячами жизней и умов, хоть и переросших мещанство, хоть и призванных не признавать оговорок, воспарить к абсолюту, но привязанных к мещанской сфере инфантильными чувствами, но ощутимо зараженных подорванностью ее жизненной силы, а потому как то закосневших в мещанстве, как то подчиненных, чем то обязанных и в чем то покорных ему. Ибо мещанство придерживается принципа, противоположного принципу великих, – «Кто не против меня, тот за меня».
Если рассмотреть с этой точки зрения душу Степного волка, то он предстает человеком, которому уже как индивидуальности, как яркой личности написано на роду быть не мещанином – ведь всякая яркая индивидуальность оборачивается против собственного «я» и склоняется к его разрушению. Мы видим, что он наделен одинаково сильными импульсами и к тому, чтобы стать святым, и к тому, чтобы стать развратником, но что из за какой то слабости или косности не смог махнуть в дикие просторы вселенной, не преодолел притяжения тяжелой материнской звезды мещанства. Таково его положение в мироздании, такова его скованность. Большинство интеллигентов, подавляющая часть художников принадлежит к этому же типу. Лишь самые сильные из них вырываются в космос из атмосферы мещанской земли, а все другие сдаются или идут на компромиссы, презирают мещанство и все же принадлежат к нему, укрепляют и прославляют его, потому что в конечном счете вынуждены его утверждать, чтобы как то жить. Трагизм этим бесчисленным людям не по плечу, по плечу им, однако, довольно таки злосчастная доля, в аду которой довариваются до готовности и начинают приносить плоды их таланты. Те немногие, что вырываются, достигают абсолюта и достославно гибнут, они трагичны, число их мало. Другим же, не вырвавшимся, чьи таланты мещанство часто высоко чтит, открыто третье царство, призрачный, но суверенный мир – юмор. Беспокойные степные волки, эти вечные горькие страдальцы, которым не дано необходимой для трагизма, для прорыва в звездный простор мощи, которые чувствуют себя призванными к абсолютному, а жить в абсолютном не могут, – у них, если их дух закалился и стал гибок в страданьях, есть примирительный выход в юмор. Юмор всегда остается в чем то мещанским, хотя настоящий мещанин не способен его понять. В его призрачной сфере осуществляется запутанно противоречивый идеал всех степных волков: здесь можно не только одобрить и святого, и развратника одновременно, сблизить полюса, но еще и распространить это одобрение на мещанина. Ведь человек, одержимый Богом, вполне может одобрить преступника – и наоборот, но оба они, да и все люди абсолютных, безоговорочных крайностей, не могут одобрить нейтральную, вялую середину, мещанство, один только юмор, великолепное изобретение тех, чей максимализм скован, кто почти трагичен, кто несчастен и при этом очень одарен, один только юмор (самое, может быть, самобытное и гениальное достижение человечества) совершает невозможное, охватывая и объединяя лучами своих призм все области человеческого естества. Жить в мире, словно это не мир, уважать закон и все же стоять выше его, обладать, «как бы не обладая», отказываться, словно это никакой не отказ, – выполнить все эти излюбленные и часто формулируемые требования высшей житейской мудрости способен один лишь юмор.
И если бы только Степному волку, у которого есть к тому и способность, и склонность, удалось выпарить, удалось выгнать из себя этот волшебный напиток, он, Степной волк, был бы спасен. До такой удачи ему еще далеко. Но возможность, но надежда есть. Кто его любит, кто участлив к нему, пусть пожелает ему этого спасения. Тогда он, правда, застыл бы в мещанской сфере, но его страдания были бы терпимы, стали бы плодотворны. Его отношение к мещанскому миру и в любви и в ненависти потеряло бы сентиментальность, и его связанность с этим миром перестала бы постоянно мучить его, как что то позорное.
Чтобы достичь этого или наконец, может быть, отважиться все таки на прыжок в космос, такому Степному волку следовало бы однажды устроить очную ставку с самим собой, глубоко заглянуть в хаос собственной души и полностью осознать самого себя. Тогда его сомнительное существование открылось бы ему во всей своей неизменности, и впредь он уже не смог бы то и дело убегать из ада своих инстинктов к сентиментально философским утешениям, а от них снова в слепую и пьяную одурь своего волчьего естества. Человек и волк вынуждены были бы познать друг друга без фальсифицирующих масок эмоций, вынуждены были бы прямо посмотреть друг другу в глаза. Тут они либо взорвались бы и навсегда разошлись, либо у них появился бы юмор и они вступили бы в брак по расчету.
Не исключено, что когда нибудь Гарри представится эта последняя возможность. Не исключено, что когда нибудь он сумеет познать себя – получив ли одно из наших маленьких зеркал, встретившись ли с бессмертными или, может быть, найдя в одном из наших магических театров то, что необходимо ему для освобождения его одичавшей души. Тысячи таких возможностей его ждут, его судьба непреодолимо влечет их, все эти аутсайдеры мещанства живут в атмосфере таких магических возможностей. Достаточно пустяка, чтобы ударила молния.
И все это хорошо известно Степному волку, даже если ему никогда не попадется на глаза этот контур его внутренней биографии. Он чувствует свое положение в мироздании, он чувствует и знает бессмертных, он чувствует возможность встречи с собой и боится ее, он знает о существовании зеркала, взглянуть в которое ему, увы, так надо бы, взглянуть в которое он так смертельно боится.

В заключение нашего этюда остается развеять одну последнюю фикцию, один принципиальный обман. Всякие «объяснения», всякая психология, всякие попытки понимания нуждаются ведь во вспомогательных средствах, теориях, мифологиях, лжи; и порядочный автор не преминет развеять по возможности эту ложь в конце изложения. Если я говорю «вверху» или «внизу», то это ведь уже утверждение, которое надо пояснить, ибо верх и низ существуют только в мышлении, только в абстракции. Мир сам по себе не знает ни верха, ни низа.
Короче говоря, «степной волк» – тоже фикция. Если Гарри чувствует себя человековолком и полагает, что состоит из двух враждебных и противоположных натур, то это всего лишь упрощающая мифология. Гарри никакой не человековолк, и если мы как бы приняли на веру его ложь, которую он сам выдумал и в которую верит, если мы и в самом деле пытались рассматривать и толковать его как двойную натуру, как степного волка, то мы, в надежде на то, что нас легче будет понять, воспользовались обманом, который теперь надо постараться поправить.
Разделение на волка и человека, на инстинкт и дух, предпринимаемое Гарри для большей понятности его судьбы, – это очень грубое упрощение, это насилие над действительностью ради доходчивого, но неверного объяснения противоречий, обнаруженных в себе этим человеком и кажущихся ему источником его немалых страданий. Гарри обнаруживает в себе «человека», то есть мир мыслей, чувств, культуры, укрощенной и утонченной природы, но рядом он обнаруживает еще и «волка», то есть темный мир инстинктов, дикости, жестокости, неутонченной, грубой природы. Несмотря на это, с виду такое ясное разделение своего естества на две взаимовраждебных сферы, он нет нет да замечал, что волк и человек какое то время, в какие то счастливые мгновенья, уживались друг с другом. Если бы Гарри попытался определить степень участия человека и степень участия волка в каждом отдельном моменте его, Гарри, жизни, в каждом его поступке, в каждом его ощущении, то он сразу стал бы в тупик и вся его красивая «волчья» теория полетела бы прахом. Ибо ни один человек, даже первобытный негр, даже идиот, не бывает так приятно прост, чтобы его натуру можно было объяснить как сумму двух или трех основных элементов; а уж объяснять столь разностороннего человека, как Гарри, наивным делением на волка и человека – это и вовсе безнадежно ребяческая попытка. Гарри состоит не из двух натур, а из сотен, из тысяч. Его жизнь (как жизнь каждого человека) вершится не между двумя только полюсами, такими, как инстинкт и Дух или святой и развратник, она вершится между несметными тысячами полярных противоположностей.
Нас не должно удивлять, что такой сведущий и умный человек, как Гарри, считает себя «степным волком», сводя богатый и сложный строй своей жизни к столь простой, столь грубой, столь примитивной формуле. Способностью думать человек обладает лишь в небольшой мере, и даже самый духовный и самый образованный человек видит мир и себя самого всегда сквозь очки очень наивных, упрощающих, лживых формул – и особенно себя самого. Ведь это, видимо, врожденная потребность каждого человека, срабатывающая совершенно непроизвольно, – представлять себя самого неким единством. Какие бы частые и какие бы тяжелые удары ни терпела эта иллюзия, она оживает снова и снова. Судья, который, сидя напротив убийцы и глядя ему в глаза, в какой то миг слышит, как тот говорит его собственным (судьи) голосом, в какой то миг находит в себе все порывы, задатки, возможности убийцы, – он в следующий же миг обретает цельность, становится снова судьей, уходит в панцирь своего мнимого «я», выполняет свой долг и приговаривает убийцу к смерти. И если в особенно одаренных и тонко организованных человеческих душах забрезжит чувство их многосложности, если они, как всякий гений, прорвутся сквозь иллюзию единства личности, ощутят свою неоднозначность, ощутят себя клубком из множества «я», то стоит лишь им заикнуться об этом, как большинство их запрет, призовет на помощь науку, констатирует шизофрению и защитит человечество от необходимости внимать голосу правды из уст этих несчастных. Однако зачем здесь тратить слова, зачем говорить вещи, которые всем, кто думает, известны и так, но говорить которые не принято? Значит, если кто то осмеливается расширить мнимое единство своего «я» хотя бы до двойственности, то он уже почти гений, во всяком случае редкое и интересное исключение. В действительности же любое «я», даже самое наивное, – это не единство, а многосложнейший мир, это маленькое звездное небо, хаос форм, ступеней и состояний, наследственности и возможностей. А что каждый в отдельности стремится смотреть на этот хаос как на единство и говорит о своем «я» как о чем то простом, имеющем твердую форму, четко очерченном, то этот обман, привычный всякому человеку (даже самого высокого полета), есть, по видимому, такая же необходимость, такое же требование жизни, как дыханье и пища.
Обман этот основан на простой метафоре. Тело каждого человека цельно, душа – нет. Поэзия тоже, даже самая изощренная, по традиции всегда оперирует мнимоцельными, мнимоедиными персонажами. В поэзии, существовавшей до сих пор, специалисты и знатоки ценят выше всего драму, и по праву, ибо она дает (или могла бы дать) наибольшую возможность изобразить «я» как некое множество – если бы не грубая подтасовка, выдающая каждый отдельный персонаж драмы за нечто единое, поскольку он пребывает в непреложно уникальной, цельной и замкнутой телесной оболочке. Выше всего даже ценит наивная эстетика так называемую драму характеров, где каждое лицо выступает как некая четко обозначенная и обособленная цельность. Лишь смутно и постепенно возникает кое у кого догадка, что все это, может быть, дешевая, поверхностная эстетика, что мы заблуждаемся, применяя к нашим великим драматургам великолепные, но не органические для нас, а лишь навязанные нам понятия о прекрасном, понятия античности, которая, отправляясь всегда от зримого тела, собственно, и изобрела фикцию «я», фикцию лица. В поэзии Древней Индии этого понятия совершенно не существует, герои индийского эпоса – не лица, а скопища лиц, ряды олицетворений. И в нашем современном мире тоже есть поэтические произведения, где под видом игры лиц и характеров предпринимается не вполне, может быть, осознанная автором попытка изобразить многообразие души. Кто хочет обнаружить это, должен решиться взглянуть на действующих лиц такого произведения не как на отдельные существа, а как на части, как на стороны, как на разные аспекты некоего высшего единства (если угодно, души писателя). Кто посмотрит так, скажем, на «Фауста», для того Фауст, Мефистофель, Вагнер и все другие составят некое единство, некое сверхлицо, и лишь в этом высшем единстве, не в отдельных персонажах, есть какой то намек на истинную сущность души. Когда Фауст произносит слова, знаменитые у школьных учителей и вызывающие трепет у восхищенного обывателя: «Ах, две души в моей живут груди.», он, Фауст, забывает Мефистофеля и множество других душ, которые тоже пребывают в его душе. Да ведь и наш Степной волк полагает, что носит в своей груди две души (волка и человека), и находит, что уже этим грудь его пагубно стеснена. То то и оно, что грудь, тело всегда единственны, а душ в них заключено не две, не пять, а несметное число; человек – луковица, состоящая из сотни кожиц, ткань, состоящая из множества нитей. Поняли и хорошо знали это древние азиаты, и буддийская йога открыла целую технику, чтобы разоблачить самообман личности. Забавна и разнообразна игра человечества: самообман, над разоблачением которого Индия билась тысячу лет, – это тот же самообман, на укрепление и усиление которого положил столько же сил Запад.
Если мы посмотрим на Степного волка с этой точки зрения, нам станет ясно, почему он так страдает от своей смешной двойственности. Он, как и Фауст, считает, что две души – это для одной единственной груди уже слишком много и что они должны разорвать грудь. А это, наоборот, слишком мало, и Гарри совершает над своей бедной душой страшное насилие, пытаясь понять ее в таком примитивном изображении. Гарри, хотя он и высокообразованный человек, поступает примерно так же, как дикарь, умеющий считать только до двух. Он называет одну часть себя человеком, а другую волком, и думает, что на том дело кончено и что он исчерпал себя. В «человека» он впихивает все духовное, утонченное или хотя бы культурное, что находит в себе, а в «волка» все импульсивное, дикое и хаотичное. Но в жизни все не так просто, как в наших мыслях, все не так грубо, как в нашем бедном, идиотском языке, и Гарри вдвойне обманывает себя, прибегая к этому дикарскому методу «волка». Гарри, боимся мы, относит уже к «человеку» целые области своей души, которым до человека еще далеко, а к волку такие части своей натуры, которые давно преодолели волка.
Как все люди, Гарри мнит, что довольно хорошо знает, что такое человек, а на самом деле вовсе не знает этого, хотя нередко, в снах и других трудноконтролируемых состояньях сознания, об этом догадывается. Не забывать бы ему этих догадок, усвоить бы их как можно лучше! Ведь человек не есть нечто застывшее и неизменное (таков был, вопреки противоположным догадкам ее мудрецов, идеал античности), а есть скорее некая попытка, некий переход, есть не что иное, как узкий, опасный мостик между природой и Духом. К Духу, к Богу влечет его сокровеннейшее призвание, назад к матери природе – глубиннейшая тоска; между этими двумя силами колеблется его жизнь в страхе и трепете. То, что люди в каждый данный момент вкладывают в понятие «человек», есть всегда лишь временная, обывательская договоренность. Эта условность отвергает и осуждает некоторые наиболее грубые инстинкты, требует какой то сознательности, какого то благонравия, какого то преодоления животного начала, она не только допускает, но даже объявляет необходимой небольшую толику духа. «Человек» этой условности есть, как всякий мещанский идеал, компромисс, робкая, наивно хитрая попытка надуть, с одной стороны, злую праматерь природу, а с другой – докучливого праотца Дух и пожить между ними, в индифферентной середке. Поэтому мещанин допускает и терпит то, что он называет «личностью», но одновременно отдает личность на произвол молоха – «государства» и всегда сталкивает лбами личность и государство. Поэтому мещанин сжигает сегодня, как еретика, вешает, как преступника, того, кому послезавтра он будет ставить памятники.
Чувство, что «человек» не есть нечто уже сложившееся, а есть требование Духа, отдаленная, столь же вожделенная, сколь и страшная возможность, и что продвигаются на пути к ней всегда лишь мало помалу, ценой ужасных муки экстазов, как раз те редкие одиночки, которых сегодня ждет эшафот, а завтра памятник, – это чувство живет и в Степном волке. Но то, что он, в противоположность своему «волку», называет в себе «человеком» – это в общем и есть тот самый посредственный «человек» мещанской условности. Да, Гарри чувствует, что существует путь к истинному человеку, да, порой он даже еле еле и мало помалу чуть чуть продвигается вперед на этом пути, расплачиваясь за свое продвижение тяжкими страданьями и мучительным одиночеством. Но одобрить и признать своей целью то высшее требование, то подлинное очеловечение, которого ищет Дух, пойти единственным узким путем к бессмертию – этого он в глубине души все же страшится. Он ясно чувствует: это поведет к еще большим страданьям, к изгнанью, к последним лишеньям, может быть, к эшафоту, – и как ни заманчиво бессмертие в конце этого пути, он не хочет страдать всеми этими страданьями, не хочет умирать всеми этими смертями. Хотя очеловечение как цель понятнее ему, чем мещанам, он закрывает глаза и словно бы не знает, что отчаянно держаться за свое «я», отчаянно цепляться за жизнь – это значит идти вернейшим путем к вечной смерти, тогда как умение умирать, сбрасывать оболочку, вечно поступаться своим «я» ради перемен ведет к бессмертию. Боготворя своих любимцев из числа бессмертных, например Моцарта, он в общем то смотрит на него все еще мещанскими глазами и, совсем как школьный наставник, склонен объяснять совершенство Моцарта лишь его высокой одаренностью специалиста, а не величием его самоотдачи, его готовностью к страданиям, его равнодушием к идеалам мещан, не его способностью к тому предельному одиночеству, которое разрежает, которое превращает в ледяной эфир космоса всякую мещанскую атмосферу вокруг того, кто страдает и становится человеком, к одиночеству Гефсиманского сада .
И все же наш Степной волк открыл в себе по крайней мере фаустовскую раздвоенность, обнаружил, что за единством его жизни вовсе не стоит единство души, а что он в лучшем случае находится лишь на пути, лишь в долгом паломничестве к идеалу этой гармонии. Он хочет либо преодолеть в себе волка и стать целиком человеком, либо отказаться от человека и хотя бы как волк жить цельной, нераздвоенной жизнью. Вероятно, он никогда как следует не наблюдал за настоящим волком – а то бы он, может быть, увидел, что и у животных нет цельной души, что и у них за прекрасной, подтянутой формой тела кроется многообразие стремлений и состояний, что у волка есть свои внутренние бездны, что и волк страдает. Нет, говоря: «Назад, к природе!», человек всегда идет неверным, мучительным и безнадежным путем.
Гарри никогда не стать снова целиком волком, да и стань он им, он бы увидел, что и волк тоже не есть что то простое и изначальное, а есть уже нечто весьма многосложное. И у волка в его волчьей груди живут две и больше, чем две, души, и кто жаждет быть волком, тот столь же забывчив, как мужчина, который поет: «Блаженство лишь детям дано!» Симпатичный, но сентиментальный мужчина, распевающий песню о блаженном дитяти, тоже хочет вернуться к природе, к невинности, к первоистокам, совсем забыв, что и дети отнюдь не блаженны, что они способны ко многим конфликтам, ко многим разладам, ко всяким страданьям.
Назад вообще нет пути – ни к волку, ни к ребенку. В начале вещей ни невинности, ни простоты нет; все сотворенное, даже самое простое на вид, уже виновно, уже многообразно, оно брошено в грязный поток становления и никогда, никогда уже не сможет поплыть вспять. Путь к невинности, к несотворенному, к Богу ведет не назад, а вперед, не к волку, не к ребенку, а ко все большей вине, ко все более глубокому очеловечению. И самоубийство тебе, бедный Степной волк, тоже всерьез не поможет, тебе не миновать долгого, трудного и тяжкого пути очеловечения, ты еще вынужден будешь всячески умножать свою раздвоенность, всячески усложнять свою сложность. Вместо того чтобы сужать свой мир, упрощать свою душу, тебе придется мучительно расширять, все больше открывать ее миру, а там, глядишь, и принять в нее весь мир, чтобы когда нибудь, может быть, достигнуть конца и покоя. Этим путем шел Будда, им шел каждый великий человек – кто сознательно, кто безотчетно, – кому на что удавалось осмелиться. Всякое рождение означает отделение от вселенной, означает ограничение, обособление от Бога, мучительное становление заново. Возвратиться к вселенной, отказаться от мучительной обособленности, стать Богом – это значит так расширить свою душу, чтобы она снова могла объять вселенную.
Здесь речь идет не о человеке, которого имеет в виду школа, экономика, статистика, не о человеке, который миллионами ходит по улицам и о котором можно сказать то же, что о песчинках на морском берегу или о брызгах прибоя: миллионом больше или миллионом меньше – не важно, они – материал, и только. Нет, мы говорим здесь о человеке в высоком смысле, о цели долгого пути очеловечения, о царственном человеке, о бессмертных. Гениальность – явление не столь редкое, как это нам порой кажется, хотя и не такое частое, как считают историки литератур, историки стран, а тем более газеты. Степной волк Гарри, на наш взгляд, достаточно гениален, чтобы осмелиться на попытку очеловечения, вместо того чтобы при любой трудности жалобно ссылаться на своего глупого степного волка.
Если люди таких возможностей перебиваются ссылками на степного волка и на «ах, две души», то это столь же удивительно и огорчительно, как и то, что они так часто питают трусливую любовь к мещанству. Человеку, способному понять Будду, имеющему представление о небесах и безднах человечества, не пристало жить в мире, где правят здравый смысл, демократия и мещанская образованность. Он живет в нем только из трусости, и когда его угнетают размеры этого мира, когда тесная мещанская комната делается ему слишком тесна, он сваливает все на «волка» и не видит, что волк – лучшая порой его часть. Он называет все дикое в себе волком и находит это злым, опасным, с мещанской точки зрения – страшным, и хотя он считает себя художником, хотя убежден в тонкости своих чувств, ему невдомек, что, кроме волка, за волком, в нем живет и многое другое, и не все то волк, что волком названо, и живут там еще и лиса, и дракон, и тигр, и обезьяна, и райская птичка. Ему невдомек, что весь этот мир, весь этот райский сад прелестных и страшных, больших и малых, сильных и слабых созданий точно так же подавлен и взят в плен сказкой о волке, как подавлен в нем, в Гарри, и взят в плен мещанином, ложным человеком, подлинный человек.
Представьте себе сад с сотнями видов деревьев, с тысячами видов цветов, с сотнями видов плодов, с сотнями видов трав. Если садовник этого сада не знает никаких ботанических различий, кроме «съедобно» и «сорняк», то от девяти десятых его сада ему никакого толку не будет, он вырвет самые волшебные цветы, срубит благороднейшие деревья или, по крайней мере, возненавидит их и станет косо на них смотреть. Так поступает и Степной волк с тысячами цветов своей души. Что не подходит под рубрики «человек» или «волк», того он просто не видит. А чего он только не причисляет к «человеку»! Все трусливое, все напускное, все глупое и мелочное, поскольку оно не волчье, он причисляет к «человеку», а все сильное и благородное, лишь потому, что еще не стал сам себе господином, приписывает волчьему своему началу.
Мы прощаемся с Гарри, мы предоставляем ему идти дальше его путем одному. Если бы он уже был с бессмертными, если бы он уже был там, куда, кажется, направлен его тяжкий путь, как удивленно взглянул бы он на эти изгибы, на этот смятенный, на этот нерешительный зигзаг своего пути, как ободрительно, как порицающе, как сочувственно, как весело улыбнулся бы он этому Степному волку!

02:25 

помянем черепаху

Until I fall, stray!
13 лет жила...и высохли глаза её...

00:23 

не полЕнился

Until I fall, stray!
и заминусовал страницу бездны баша от начала и до "а дальше"... не предвзято заминусовал... ибо нехуй

23:59 

зимняя сессия... 2010

Until I fall, stray!
вы не поверите, но все 5 экзаменов получил на шару... по дифурам чуть не выперли и пересдач было хз сколько... но всё же ни одной задачи за семестр я таки не решил... воот... это я к чему... к чертям такую халяву... и не жил и не учился... займусь ка я делом... отремонтирую ноут и прощайте мои трёхмерные знакомые... ололо

23:16 

сны, сны...

Until I fall, stray!
всю ночь снилось, что на лютне играю... в лесу... на перекрёстке каких-то дорог... к чему бы это?
но было атмосфеерно...

@музыка: ы

@настроение: ы

@темы: ы

22:26 

зомби на улицах!

Until I fall, stray!
хочу сформулировать данную ситуацию в письменном виде...
не так давно у меня возникли довольно странные отношения с моим сознанием... без предыстории и этапов развития - результат:
1)например, когда я иду из магазина домой, по прибытии меня не покидает ощущение того, что я телепортировался. то бишь, помню момент выхода и момент прихода, промежуток в памяти напрочь отсутствует... пока что сознание, как бы извиняясь предоставляет ощущение того, что я таки последовательно перемещался в пространстве
путём логических (псевдологических) размышлений пришел к выводу: в памяти остаётся исключительно события требующие моей концентрации и внимания (умственных усилий, самоконтроля и т. д.), так как когда для того, что бы держать равновесие мне нужно напрячься - в памяти остаётся всё остальное время я нахожусь в, можно сказать, бессознательном состоянии...
таким образом, улучшив навыки в перемещении по улицам и доведя до автоматизма практически все маршруты (в некоторых местах закрываю глаза, если очень устал, и каждые 30 секунд открываю на время от 1 до 2 секунд), что происходит само собой, без моего на то желания - увеличу вероятность возникновения проблемы из-за внезапных и непредвиденных обстоятельств, так как буду по сути спать (в этом месте все те, кого удивляла моя уверенность в том, что меня собьёт машина могут понять, что же я имел ввиду)
2)сегодня я заснул читая книгу, которую надо прочитать и оч быстро... и вот мне снилось, что я продолжаю её читать... обычно легко проверить спишь ты или нет - нужно попробовать что-то прочитать ... во сне буквы расплываются и в книгах никакого текста нет... это обычно. мой мозг обошел эту проверку и я таки читал книгу! спалился он на том, когда я открыл книгу там, где ещё не читал - естественно ничего там прочитать не вышло... жду, когда во сне сам буду придумывать текст учебников, делать вид, что не знаю его и "учить" их... мда...

вот так вот... у меня создаётся впечатление что в моей голове живёт таракан, который перенял на себя функции управления телом и не всегда согласен с моим определением приоритетов и оценки важности событий...

22:37 

выборы

Until I fall, stray!
предлагаю голосовать не галочками на бумажках, а помидорами...
привозят значит на пару дней всех кандидатов на центральную площадь, собирается народ, всем выдают помидоров на один меньше чем кандидатов и голосующий бросает помидоры во всех неугодных ему кандидатов... а кандидаты не просто стоят, они на весах стоят... кто на себе помидоров меньше всех насобирал - тот и молодец... а специальная комиссия следит, что бы кандидаты за пределы весов не срали
вот... это и явку на выборы повысит и слабых кандидатов отсеет...

20:42 

иногда...

Until I fall, stray!
порой мне кажется,
что тот искувственный каркас,
что держит наши руки,
что принуждает нас
жить в стаде
и быть таким как все
отнють не внешнее вторженье,
а часть сознания лдей.
что так природа написала,
что бог так нарисовал,
сознанию вселенскому приснилось,
из рая снизошло...

порой мне кажется,
что всё не так уж плохо,
что в мире смысл есть,
что я не одинок,
что что-то представляю,
могу, имею, дам.
что музыка не заменитель,
что интернет не от тоски,
что борода моя красива,
а глаз темней чем есть.
что мать меня родила
весенним тёплым днём...

порой мне кажется,
что рифма где-то есть.
потом перечитаю
и понял что не так...

впрочем как и смысл, красота и много других одобренных обществом слов... но рифмы действительно нехватает...

@музыка: ЕЗ... - рок-н-ролл

21:55 

атмосферненько...

Until I fall, stray!
день прошол отлично так... сам приготовил штуковину такую... с рисом, грибами и шоколадом... мда... и научился играть green sleeves... она простенькая (моя версия), но атмосферу таки создаёт... мда.. и провёл несколько часов над милиметровкой...
день прошол не зря

22:17 

эффект проданной души

Until I fall, stray!
всё вроде бы да... но всё же где-то нет... и вот там-то оно нет, что ну его нах всё это да... ан-нет... таки да...

@темы: игра словами

12:35 

ВА

Until I fall, stray!
дневник был очищен Весёлым Ассенизатором...

12:55 

в очередной раз нечего делать и рошол тест (найденый у знакомого)

Until I fall, stray!
Мальчишка в глубине твоей души… Рыцарь
Кажется, в глубине твоей души живет настоящий романтик из той самой породы Рыцарей и Трубадуров, которая останется заповедной и неистребимой в любые времена. Эмоциональность, чувствительность, ранимость – вся эта роскошь порой сильно осложняет твою жизнь, но она же раскрашивает ее таким богатством цветов и оттенков, придает ей такую глубину, какая большинству и не снилась. Он бывает открыт и доверчив, но в твоей власти защитить его от излишней наивности – из сильно разочарованных Рыцарей выходят самые отъявленные циники, а это печальный финал. Береги своего Мальчишку. Именно благодаря ему ты можешь быть понимающим, верным другом и нежным, романтичным возлюбленным, оставаясь одним из Хранителей Романтики нашего времени.image
Пройти тест

20:33 

деревянный заяц

Until I fall, stray!
5-ти летняя девочка залезла на 100 килограммового деревянного зайца. заяц упал на неё и девочка умерла. первая фраза ментов : "мы уже исключили версию умышленного убийства". в мин образования чел долго рассказывал, что заяц стоит в детском садике уже 20 лет и выстоял в буре в 1997 году, когда почти весь садик смело нахуй...
киевские власти решают 2-ва вопроса : что делать с зайцем и кого наказать
я в шоке... новости на новом канале жгут...

19:53 

jkjkjk

Until I fall, stray!
Тест: Запах твоей души…
Запах горечи
Соснового бора, полыни, терпких лилий,
кожаных изделий, еловых шишек, проливного дождя,
мокрого асфальта и лунного света.
i17.beon.ru/92/5/190592/64/16035864/1web.jpeg
Пройти тест: beon.ru/tests/271-660.html

кусок замкнутого виртуального пространства из моей головы

главная